Сильнее всех владеющий собой.
11
Легко взять навязанную возможность, а потом еще и гордиться трудной судьбой, когда каждому позволяешь увлечь себя в испытания. Так, глядишь, жизнь и пройдет за принятием чужих предложений и просьб, отвращающих от собственного пути. Как не принять, если ты людям нужен, если они свои обращением подтверждают, что ты - существуешь? Кто еще для тебя способен такое сделать? Только люди придают друг другу смысл и форму, но вот где-то на границе сознания маячит пустая степная дорога, которая, быть может, и привела бы на небо, когда б не требовалось каждый раз возвращаться на зов, сражаться с драконом, выходить замуж за принца, рожать детей, строить дом, копить деньги, ходить на работу, трахать друг другу мозги, изменять, разрушаться, болеть, умирать... Гораздо страшнее остаться свободным наедине с пустотой, чем продолжать блуждать в надежных стенах лабиринта. Как если бы герой не выбирался лишь потому, что надо добывать чудовищу еду.
15
Проживать жизнь для других нужно лишь для того, чтобы успешно ее стереть. Несмотря на благодарности (но чаще - всего лишь на сдержанное внимание с недоумением пополам), другие никогда твою жизнь не возьмут - хватает своей, а ты ее уже отдал, так что она (ее смысл) теряется на полпути без следа (если, конечно, ты не умудрился при жизни войти в историю). Речь не о подвиге из человеколюбия, но о повседневности, выстроенной на чувстве общественной необходимости или долга. Устроим эксперимент. Возьмем половину выпускников гуманитарного факультета и поселим их поодиночке в лесу. Дадим им доступ к любым существующим текстам, но лишим возможности общаться с кем-либо из людей. Другая половина останется в городе и будет жить, как получится. Подождем несколько лет. Личность и опыт отшельника окажутся таковы, что он - каждый - в свои двадцать семь сможет держать с десяток учеников. Горожане, напротив, выучатся удобной для общества безличности, чтобы спокойно пользоваться общественными удобствами. Отшельники станут наставниками, а горожане, в лучшем случае, ненавистными руководителями, от которых трепетные души попробуют сбежать к отшельникам, если, конечно, те примут их, рискуя разрушить лесной, по наитию устроенный уклад упрощенными объяснениями, ожидаемыми поступками. Но даже сам факт существования десяти отшельников порождает больше легенд (и смыслов), чем жизнь тысячи матерей и влюбленных, не говоря о губернаторах и школьных учителях. Банальность, что, мол, каждый человек - это целый мир, опровергается простейшей истиной: мир был создан в пустоте, причем такой, что понадобилось отделять свет от тьмы, - а вовсе не в муравейнике. Одни нам более удобны, другие - более нужны. Но нужные, в основном, уже умерли. Однако, о смерти удобных мы не знаем почти никогда.
(с)
Легко взять навязанную возможность, а потом еще и гордиться трудной судьбой, когда каждому позволяешь увлечь себя в испытания. Так, глядишь, жизнь и пройдет за принятием чужих предложений и просьб, отвращающих от собственного пути. Как не принять, если ты людям нужен, если они свои обращением подтверждают, что ты - существуешь? Кто еще для тебя способен такое сделать? Только люди придают друг другу смысл и форму, но вот где-то на границе сознания маячит пустая степная дорога, которая, быть может, и привела бы на небо, когда б не требовалось каждый раз возвращаться на зов, сражаться с драконом, выходить замуж за принца, рожать детей, строить дом, копить деньги, ходить на работу, трахать друг другу мозги, изменять, разрушаться, болеть, умирать... Гораздо страшнее остаться свободным наедине с пустотой, чем продолжать блуждать в надежных стенах лабиринта. Как если бы герой не выбирался лишь потому, что надо добывать чудовищу еду.
15
Проживать жизнь для других нужно лишь для того, чтобы успешно ее стереть. Несмотря на благодарности (но чаще - всего лишь на сдержанное внимание с недоумением пополам), другие никогда твою жизнь не возьмут - хватает своей, а ты ее уже отдал, так что она (ее смысл) теряется на полпути без следа (если, конечно, ты не умудрился при жизни войти в историю). Речь не о подвиге из человеколюбия, но о повседневности, выстроенной на чувстве общественной необходимости или долга. Устроим эксперимент. Возьмем половину выпускников гуманитарного факультета и поселим их поодиночке в лесу. Дадим им доступ к любым существующим текстам, но лишим возможности общаться с кем-либо из людей. Другая половина останется в городе и будет жить, как получится. Подождем несколько лет. Личность и опыт отшельника окажутся таковы, что он - каждый - в свои двадцать семь сможет держать с десяток учеников. Горожане, напротив, выучатся удобной для общества безличности, чтобы спокойно пользоваться общественными удобствами. Отшельники станут наставниками, а горожане, в лучшем случае, ненавистными руководителями, от которых трепетные души попробуют сбежать к отшельникам, если, конечно, те примут их, рискуя разрушить лесной, по наитию устроенный уклад упрощенными объяснениями, ожидаемыми поступками. Но даже сам факт существования десяти отшельников порождает больше легенд (и смыслов), чем жизнь тысячи матерей и влюбленных, не говоря о губернаторах и школьных учителях. Банальность, что, мол, каждый человек - это целый мир, опровергается простейшей истиной: мир был создан в пустоте, причем такой, что понадобилось отделять свет от тьмы, - а вовсе не в муравейнике. Одни нам более удобны, другие - более нужны. Но нужные, в основном, уже умерли. Однако, о смерти удобных мы не знаем почти никогда.
(с)